Раньше война, заставшая Динни в десятилетнем возрасте, была связана для нее главным образом с воспоминаниями о том, как мать вечно тревожилась об отце и непрерывно вязала носки, - у них дома был целый склад; как все ненавидели немцев; как ей не давали сладостей, потому что они были сплошь приготовлены на сахарине, и, наконец, о том, как она горевала и волновалась, когда Хьюберт ушел на фронт и письма от него стали приходить редко. За последние же дни, послушав Уилфрида, она гораздо отчетливей и болезненней представила себе, что война означала для тех, кто, подобно ему и Майклу, провел несколько лет в самом пекле. Образность его речи помогла ей почувствовать, каково человеку, когда он теряет корни, подвергает безнадежной переоценке все ценности и постепенно утрачивает веру в то, что установлено веками и освящено традицией. Уилфрид говорит, что больше не думает о войне. Возможно, он искренне в это верит, но его искалеченные нервы еще не зажили и дают себя знать. Недаром же Динни, встречаясь с ним, всегда испытывает желание положить ему на лоб прохладную руку. Кольцо было уже надето, роковые слова сказаны, напутствие произнесено.